Дева

Posted

Дева (24 августа — 23 сентября).

Созвездие Девы (лат. Virgo) состоит из больших звезд, в нем находится ближайшее к нам скопление галактик. В настоящее время в этом созвездии находится точка осеннего равноденствия. В Зодиаке Дева — второй земной знак. Люди, родившиеся под знаком Девы, обладают острым аналитическим умом и практической сообразительностью. Стихия — Земля. Планета — Меркурий. Цвета — синий, желтый чистых оттенков. Камень — яшма (некоторые арабские источники указывают сардоникс).

Девам, изысканным и утонченным перфекционистам (и особенно перфекционисткам), доводящим всякое дело до блеска, Автор предлагает очередную новеллу собственного сочинения под латинским названием Ars Longa Amandi («Долгое искусство любви»). Во-первых, потому, что в знаке Девы сила Земли достигает своей кульминации, а в представленной новелле земное, кажется, побеждает все остальное, хотя Автор в этом не уверен. Во-вторых, новелла представляет собой авторский трибьют Борхесу, который родился 24 августа — в начальной точке знака Девы, но на самой границе предшествующего знака Льва. В-третьих, — подозревает Автор — только неутомимые и скрупулезные Девы смогут разглядеть в названии новеллы два римских источника, а в сюжете — тайные нити, протянутые из сновидения в реальность.

Новелла впервые была опубликована в журнале «URBI» (Нижний Новгород — СПб) в 1995 г., затем — неоднократно: в составе цикла «Краткая история литературы» — в русскоязычном альманахе «Диалог» (Тель-Авив), на авторской странице портала «Стороны Света» (Нью-Йорк) — на русском и английском, в книге «Девять вечеров и еще один вечер», Нижний Новгород, Изд-во «Литера», 2009.

Поскольку земной знак Девы завершает первое полукружие Зодиака, находится как бы «на вершине года» и открывает астрономическую осень, волшебство новеллы доступно также знакам Воздуха (Близнецы, Весы, Водолеи) и Огня (Овен, Лев, Стрелец).

С осторожностью — знакам Воды (Рак, Скорпион, Рыбы).

Валерий Хазин

Ars Longa Amandi [1]

 «…что, несмотря на интенсивные архивные изыскания и текстологический анализ, не удалось установить, принадлежит ли письмо перу самого божественного Борхеса или перед нами – очередная мистификация одного из его ангелоподобных переводчиков, давно переставших подписывать тексты собственными именами.

К тому же работу экспертов существенно осложняли следующие обстоятельства:

  1. Рукописный оригинал был много лет назад приобретен по телефону коллекционером-инкогнито на аукционе Sotheby’s и таким образом потерян для науки.
  2. В январе прошлого года Times Literary Supplement и журнал Penthouse почти одновременно опубликовали текст письма с бесчисленными, не поддающимися никакой логике лакунами и конъектурами.
  3. Очень правильный, хотя и несколько старомодный английский обнаруженной машинописной копии содержит ошеломляющее количество американизмов, быть может, демонстративно неуместных.
  4. Все попытки идентифицировать адресат письма оказались безуспешными…»

Из заключительного доклада профессора Снейкерса на Всемирном конгрессе «Борхес и славистика»

 «Дорогая Юлия,

Прежде чем объяснить мое – как Вы пишете – «высокомерное молчание», я хотел бы сделать одно, не особенно лестное для себя признание.

Проснувшись сегодня с твердым намерением ответить Вам, я довольно долго не мог найти слов, приличествующих началу. В конце концов, мне пришлось трусливо спрятаться за прилагательное, которое этот безграничный английский позволяет употреблять с такой кощунственной свободой, обращаешься ли к чиновнику, возлюбленной или Божеству.

Из семи Ваших писем, дорогая Юлия, до меня дошло только это, последнее. Я получил его вчера вечером и решил ответить, не откладывая, — утром, хотя, признаюсь, некоторое смущение не оставляло меня до поздней ночи.

Вы, очевидно, давно заметили, что все написанное мною представляет собой – к чему скрывать? – более или менее удачное переложение собственных снов и чужих сюжетов (что, вероятно, одно и то же). «Лабиринт», «зеркало», «библиотека» – кошмары, преследующие меня из года в год, о чем я, не обинуясь, рассказал как-то на одной из своих лекций, где Вы, по всей видимости, присутствовали.

Следовательно, Вас едва ли удивит мое желание пересказать сейчас – вместо ответа – сон, приснившийся мне накануне. Не знаю, чем было вызвано сновидение: недавней ли беседой с Антонио Каррисо, в которой он упомянул Гессе и его стихотворение «Сон», воспоминаниями о Вашем отце, моим чувством вины или еще чем-то… Не уверен, уместно ли вообще подобное нарушение эпистолярных приличий и есть ли в этом какой-нибудь смысл. Надеюсь все же, что логика post hoc ergo propter hoc (не всегда ложная) послужит мне оправданием. Снилась мне, разумеется, библиотека.

Поскольку Вам, безусловно, знакомы все вариации этой темы (в том числе и мои собственные) – мне, как Вы понимаете, менее всего хотелось бы пощеголять новизной. Быть может, Вы знаете также, что в свое время Летисия Альварес де Толедо заметила, что «вечная, безграничная и периодичная» Вавилонская библиотека, описанная мною в известном рассказе, — избыточна. Она поясняла, что достаточно было бы одного тома обычного формата, состоящего из бесконечного количества бесконечно тонких страниц, подобно тому как твердое тело можно представить совокупностью бесконечного числа плоскостей. И хотя я возражал, что подобный вадемекум был бы неудобен в обращении, — это не помешало мне много лет спустя воспользоваться мыслью Летисии в рассказе «Книга песка». Все это, как и то, что идеи, к сожалению, живут много дольше людей, — Вам хорошо известно.

Однако фантастический колорит упомянутых рассказов не имеет ничего общего с характером моего вчерашнего сновидения, и потому, не боясь самоповторения, попытаюсь передать если не его жуткую реалистичность, то хотя бы сюжет.

Мне снилось, что я вошел в полумрак библиотеки. Собственно, не вошел, а, на манер Алисы в Зазеркалье, плавно скользнул в лабиринт стеллажей, не касаясь ногами пола. Так я поплыл мимо рядов книг, мерцающих золотом названий, и чтобы свернуть в тот или иной проем, мне приходилось хвататься рукой за гладкие потемневшие полки. Мой полет не был быстрым, не был он и медленным: я не мог ни разогнаться, ни помедлить в воздухе и успевал прочесть не более трех-четырех названий на уровне глаз. Голова моя кружилась. Это была библиотека потерянной литературы. В отличие от вымышленной Вавилонской, в ней не было ничего мистического, непостижимо беспредельного, ничего лишнего. Здесь были собраны все реально существовавшие, но утраченные книги всех времен, всех народов. Я скользил вдоль полок, где, как сказал бы Кнехт, «каждый корешок сулил победу над духовной жаждой…»

Порою во сне (это знает каждый) шутя справляешься с незнакомым делом – так и я не сразу заметил, что на лету понимаю любую букву любых, даже совершенно не известных мне языков…

Я всегда воображал Рай чем-то наподобие библиотеки, как некоторым он представляется садом или дворцом. И вот теперь я чувствовал себя как Али-Баба, перешагнувший порог волшебной пещеры.

Я задыхался от восторга, который становился почти непереносимым. Скажу только, что видел том, содержавший полный текст чудовищного романа Петрония и его переписку с Сенекой и Апостолом Павлом. Видел «Энциклопедию Варрона», пропавшие труды Тацита, «Вавилонскую Теодицею» и все восемь томов «Хазарского словаря». Помню бордовый корешок «Словаря языков Среднеземья» – трилингвы с комментариями Толкиена к собственным романам на этих языках; помню зеленый фолиант с полной дешифровкой «Поминок по Финнегану» и голубоватый – с оригиналом Септуагинты. Мне не забыть теплый бархатистый переплет, укрывавший теологические диалоги Иеремии с Заратуштрой на языке Авесты и арамейском – одну из книг, к которой я едва успел прикоснуться… Нужно ли говорить, что на мгновение мне открывались залы, где хранились целые библиотеки: Ашшурбанипала из Ниневии, Атталидов из Пергама, Александрийская. В какой-то момент (и тут мне стало страшно) я увидел свое отражение в зеркале на стене, но мой зеркальный двойник был в маске. Я проснулся в слезах.

Как писал Сэмюэль Колридж, крупнейший специалист в области сновидений (если не ошибаюсь, это был именно он), — все снящиеся нам образы значения не имеют, в объяснении нуждается сам факт сна.

Размышляя об этом, я вспомнил Вашего отца, наши долгие литературные беседы по вечерам, в Вашей гостиной. Будь он жив, ему, знавшему цену книгам, наверное, любопытно было бы поупражняться в истолковании такого библиофильского сна и поисках его источников. Мне так и слышится его ироничный голос, излагающий одну из упущенных мною версий.

Только сейчас я понял, что вы были той непоседливой девочкой, что беспрестанно отвлекала нас просьбами поиграть или «рассказать историю». Кажется, время от времени мне удавалось отделаться обещаниями, никогда, впрочем, не исполнявшимися. Сердясь, Вы не плакали и называли меня «старый Хорхе» – не так ли?

Теперь Вам, профессиональному литератору, нетрудно будет оценить всю прелесть приснившегося мне чуда: только вообразите, какой предстала бы история цивилизации, если все сочинения по культурологии, философии и религии писались бы по источникам этой библиотеки. Какой дивный, новый мир открылся бы нам!

Дорогая Юлия! Только из вашего письма я узнал, что уже несколько лет Вы посещаете мои лекции, и, сопоставив, догадался, что Вы и есть тот знаменитый «молодой критик», чьи слова так часто цитируют интервьюеры. Поверьте, я очень благодарен Вам, хотя все написанное и произнесенное мною не заслуживает столь пристального внимания. В ответ же на ваши упреки могу сказать очень немногое.

Помнится, мы с Вашим отцом спорили, необходимо ли изучение биографии автора для понимания его  сочинений. Ваш отец привел тогда известное высказывание Гете и не без кокетства добавил: «Не нужно быть астматиком, чтобы восхищаться задыхающейся фразой Пруста, но надо быть слепцом, чтобы постичь мир Гомера и Джойса». Со временем стала очевидна удивительная ирония этих слов, год от года приобретающих (для меня и моего рода) все более буквальный смысл.

Уже очень давно – из-за прогрессирующей близорукости – я перестал различать лица людей, сидящих в глубине аудитории. В 1955 году, вступив в должность директора библиотеки, я узнал, что потерял зрение человека читающего и пишущего, – я убедился, что едва разбираю надписи на переплетах и корешках. Нужно признать, однако, что мой случай не так уж трагичен: этот сгущающийся полумрак день за днем длится без особого драматизма.

Представляя вас ребенком, я как будто припоминаю и узнаю ваше лицо – лицо молодой девушки, студентки, но Вы ли это – я не уверен.

Теперь мне трудно разглядеть даже тех, кто сидит напротив. Только в снах я прекрасно вижу. Что же до реальности, моя связь с ней день ото дня слабеет, и я давно не веду никакой корреспонденции.

Сеньора, до недавнего времени выполнявшая обязанности моего секретаря, примерно месяц назад покинула этот дом по причинам, не стоящим вашего внимания. Я почти уверен, что шесть Ваших предыдущих писем, скорее всего пролежавших в ее столе, исчезли вместе с ней, и мне уже никогда не узнать, что в них было…

Я диктую эти слова (очень медленно, по-английски) специально приглашенной стенографистке. Мне приходит в голову, что переписка, кажется, имеет смысл лишь тогда, когда видишь почерк человека. Ведь, чувствуя руку, можно представить себе черты его лица, уловить настроение и даже как бы услышать голос. Увы, Вашим письмам не суждено было выполнить своего прямого назначения – я никогда не смог бы прочесть их по-настоящему, а разве лишь услышать.

Мне хотелось бы закончить словами Гете, сказанными им о сумерках: «Все, что было близко, удаляется». В самом деле, когда смеркается, окружающее словно скрывается от наших глаз, подобно тому как видимый мир почти полностью исчез из моих. Но когда я представляю, что Вы прочтете эти строчки напечатанными на машинке, рукой постороннего, с неизбежными (я не говорю – сознательными) искажениями, мне кажется, что Гете мог сказать это не только о сумерках, но и о жизни. Все удаляется от нас.

Мои последние слова, обращенные к Вам, – это благодарность и скромная просьба: я хотел бы, чтобы Вы остались единственным читателем этого затянувшегося послания, не предназначенного для глаз так называемых исследователей литературы или (хуже того) журналистов, – в чем я всецело на Вас полагаюсь. Боюсь, единственное, чем я могу отплатить Вам за искренность, — это сообщить по секрету тему своей будущей лекции: она будет называться «Слепота».

Ваш старый Хорхе».

 

[1] Долгое искусство любви (лат.)